— В Хиву.

Она все смотрела, и он, смутившись, отвел глаза.

— Навсегда, Яфрем-джан? — тихо спросила женщина. — Почему ты молчишь? Я знаю. Сердца не обманешь. Я видела, как вы шептались втроем. Я все знаю.

Он молчал. Она долго ждала ответа, потом вдруг сказала:

— Дай мне грамоту.

Ефремов напрягся, как перед прыжком.

— Дай мне грамоту! — властно повторила она, протягивая руку. — Я была у писца, я все знаю. Давай же грамоту — она у тебя без печати.

И прежде чем Ефремов опомнился, ключница ловко выхватила у него грамоту и скрылась в кустах.

— Продаст она нас аталыку, — сказал Степан Родионов, узнав о случившемся. — Бежать надо не мешкая.

Егор угрюмо молчал, попыхивая цигаркой, задумчиво посматривал на Ефремова.

— Кони оседланы. Подождем, — наконец сказал старик.

Ждали в саду до обеда, стараясь все время держаться возле калитки, где к стволу старого карагача были привязаны оседланные кони. Оглядывались на каждый шорох, но ключницу заметили, когда та оказалась шагах в четырех от них.

Она шла по дорожке легко и бесшумно — простоволосая, в розовом праздничном платье, с трубочкой серой бумаги в руке. Все трое, не отрываясь, смотрели на эту бумагу.

Женщина подошла и молча протянула грамоту Филиппу. Тот развернул ее. В верхнем углу, как положено, красовалась большая печать.

— Да как удалось тебе?! — воскликнул Егор.

Ключница улыбнулась.

— Аталык любит после обеда спать, особенно если выпьет крепкой бузы. А сегодня она получилась на чудо хмельная. Он заснул, а печать выпала из-за пояса. Я ее подняла. Он так крепко спит, что печать хоть на лоб ему ставь…

Она старалась говорить весело, но губы у нее дрожали, и даже румяна не могли скрыть, как побледнело ее смуглое лицо. Филипп смотрел в ее большие, полные слез, подведенные глаза, и в душе у него разгоралось какое-то новое, неведомое прежде чувство.

Но что это было за чувство, разбираться уже не оставалось времени. Ефремов трижды, по-русски, крепко поцеловал ее и поклонился в пояс. Потом они вскочили в седла и выехали на улицу.